Вдоль по Пушкинской с друзьями

Николай Тишаков (г. Бердянск)

   По родному городу большинство из нас ходит со взглядом, устремленным в себя. Но стоит отрешиться, осмотреться и откроется то чудо, которым будни одаривают каждого. Одно из мест прозрения в щедром на внешние эффекты Бердянске -- пожалуй, самая короткая в нем улица Пушкина.
    Пригласить на нее, конечно, следовало бы среди звонкой радостной весны или в тихой задумчивости осени, когда она проживает самые прекрасные для себя дни. В этом убедится всякий, кто окунется в ее весенний зеленый шум и смолистый аромат или отправится теплым погожим осенним вечером пошуршать листьями. Для меня же Пушкинская хороша всегда. Может быть, потому, что подарила встречи с людьми удивительными. Даже прихожу к ее истоку по следам воспоминаний о том, как мой закадычный друг-питерец, меченный всеми ветрами, дождями и туманами Васильевского острова, вдруг замер на углу, посмотрел налево, взглянул направо и изрек: "Улица Росси в Бердянске. Недурственное начало. Давай скорее побредем дальше".

Дорогой человек
       Сполна обладала великой тайной душевной зоркости скромная, чаще незаметная, хрупкая и очень сильная женщина. Ее рабочий кабинет в углу первого этажа старого здания бывшей знаменитой школы все так же смотрит окнами на север и на закат. И в памяти он все так же остается за Кларой Николаевной Мининой. В его завешенных стенгазетами, стендами, вымпелами и фотографиями стенах собирались на "споры", "серьезные" и "теплые" комитеты те, кого Клара Николаевна, нет -- не любила и не пестовала, а "проращивала" и вела по жизни. Не за руку. Ее общение с шумным и голосистым сборищем школьных активистов рождало ассоциацию с заботливыми осторожными и деликатными руками. Они не дергают, не подталкивают и не ограничивают -- лишь подправляют и поддерживают.
    Когда в ее кабинете вовсю красовались ребята, которыми школа гордилась по-праву. Когда щедро сыпались прожекты и нарочито смелые высказывания. Когда казалось: еще чуть-чуть и начнется самолюбование. Клара Николаевна с легкой улыбкой в слегка прищуренных глазах, чуть подавшись вперед, сидела за своим, меж двух окон, столом и слушала. Чуткость у нее была удивительная. В разговор вступала в самый раз -- ни секундой раньше, ни секундой позже того момента, когда деловое обсуждение грозило пустопорожней болтовней обернуться. Кратко и точно отсекала лишнее, формулировала счастливые находки, обостряла и снова отступала в тень, листая какую-то совершенно случайную тетрадь. Клара Николаевна самолюбие не задевала, но окорачивала юных гениев, приземляла записных лидеров, слышала умных скромников. Она всех своих ребят и девчат понимала и ценила, и очень хотела, чтобы их поняли и оценили люди, которых уважала сама. Таких вокруг нее было много. Привлекало осознание чего-то неподдельно настоящего. И если Клара Николаевна звала на заседания школьного литературного клуба, отказываться не стоило. Взрослые дети торжественно читали стихи свои и любимых поэтов, мерцали свечи, слушали. А где-то в уголочке сидела самая внимательная слушательница, самый требовательный ценитель, самый добрый и испытанный друг. Она знала, что и когда сказать, и не молчала. Она умела поощрять не говоря ни слова. Она училась жизни у своих учеников. А они учились у нее многому.
    "Милая Клара Николаевна! Вы очень прекрасный человек. Еще не зная Вас, я почувствовала исходящее от Вас тепло. Учеников в школе много, и я порой поражалась: как у Вас хватает на всех доброты? Сколько же ее должно быть? Признаюсь честно: я всегда завидовала Вашей неуставаемости, неистощимому запасу идей. Спасибо за то, что помогли выползти из мещанства и лжи. Я еще не стала настоящим человеком. Но я им стану. Я Вам обещаю. Благодаря Вам, я поняла, что в жизни надо не только есть, пить, но и делать, творить, строить. И еще... о самом главном. Не всегда надо мной было светлое, радостное и теплое небо, чаще были тучи и дождь с градом. И Вы порой бросали мне луч надежды, рассеивали мглу. Спасибо Вам! На моих глазах слезы: жаль. Да что там жаль -- больно расставаться с Вами. Я ничего не преувеличиваю. Больно! Но Вы навсегда останетесь в моей памяти Добрым, Сильным, Светлым, Человечным человеком.  Лариса".
    Вот так и светят в памяти маячками добра на углу Пушкинской и Фрунзе окна ее кабинета.

Живут на планете хорошие люди
    Красивые в скромности строгой своей.
    Привет вам сердечный, хорошие люди!
    Большого вам счастья, хорошие люди!
    Я верю: в грядущем Земля наша будет
    Планетою только хороших людей.

Ритмы жизни
       Отсчитав полсотни шагов и два десятка лет, остановимся у краснокирпичного дома, совсем не шедевра архитектуры, и поднимем голову. Вон там, под крышей -- уютный зал кафедры музыки пединститута. А в нем как-то нечаянно для Бердянска вдруг зазвучит гитара. На маленькой сцене деликатный Паша Косенко, размяв трепетные легкие пальцы приникает к янтарной певучей деке, охватывает гриф. И раздвигает тесноватые стены, и поднимает низковатый потолок компания умных, строптивых и гениальных гигантов. Бах, Вивальди, Лорка, Пол Портер, Чарли Паркер усаживаются на подоконники, пристраиваются на краешке сцены, отираются где-то в дальних рядах. Они -- не гости. Они -- здесь живут. Дружбой с ними дорожат рассеянный с виду преподаватель пединститута Паша Косенко и его воспитанники. Они прислушиваются к ритмам великих и сами начинают создавать чудную музыку. Сидеть, слушать и думать приятно и легко. Ребята сначала старательно отыгрывают партии, но постепенно начинают озорничать и уже стригут и причесывают ритмы и мелодии на свой лад.
    Маэстро Паша урезонивает разгул вариаций. Его гитара нащупывает нить настроения и заграбастывает власть, то вырываясь в лидеры, то отступая перед настойчивыми бонгами. И в зале уже царит атмосфера согласия, в которой слушатель находит удобное для себя место фана или ценителя, любителя или соучастника.
    Сколько работают на сцене ребята из инструментального ансамбля, который уже с успехом прошелся по фестивалям в Запорожье и Ужгороде, сразу не определишь. Знакомые классические вещи мелькают быстро. Изысканные строгие композиции "нагружают" голову. Все как-то вне времени. Когда же усталые инструменты итожат кодой дивное путешествие, становятся заметными бисеринки пота на лбах. Покато сникают плечи. Живут только глаза, отвечая на благодарность и поздравления слушателей. Они снова придут в этот уютный зал на Пушкинской. Повстречать друзей и поговорить.

О несчастных и счастливых,
О добре и зле.
О лютой ненависти и святой любви.
Что творилось, что творится
На большой Земле --
Все в этой музыке --
Ты только улови.

Дзвінкоголоса "Хуртовина"
    Поряд, всього за півтора десятки кроків сутінковим коридором, світ іншої музики -- володіння дзвінківської "Хуртовини". Вже й не знаю, чи варто докладно з'ясовувати, звідки взялося оте диво-дивнеє, отой колектив самобутній, що десять років посеред російськомовного оточення так впевнено, творчо і природно плекав пісню українську. Робилося це так без примусу, так захоплююче цікаво, що навіть ті, хто про "западенців" з притиском згадував, "Хуртовинські" виступи сприймали з насолодою. Бо то було справжнє. А створювалося воно в тому ж "червоному" будинку на Пушкінській. Вечорами з гуртожитків, з різних куточків міста поспішали до гостинної пісенної світлиці хлопці і дівчата. І непомітно спливали години нелегкої праці. От де давав Роман Дзвінка зрозуміти, чого варте справжнє чисте звучання. А як артистично керував він цїєю спільнотою, використовуючи особистість і вдачу кожного на користь всім. Тому однаково затишно почувалися у гурті заслужені ветерани і новачки-першокурсники. І жиласобі "Хуртовина", напучуючи з вдячністю у велике життя випускників педінституту і приймаючи у свої теплі обійми новобранців, щоб перетворити їх на соловейків, горлиць й орлів-красенів.
    Не шкодував сил і творчої наснаги Дзвінка. Пісні збирав і обробляв, прислухаючись до гурту. Музик справжні народних викохував. Потім зводив все докупи і дарував людям, гідно сприймаючи шану, але не заспокоювався -- працював, працював, ніби пісню співав. А хлопці і дівчата -- йому в тон. Все це з таким захопленням робилося, що кортіло поряд бути, слухати і підспівувати.
    Але запропонували Дзвінці кращі умови. Попрощався Роман звітним (за 10-річну працю) концертом та й подався до рідного Рівного. І трапилося так, як ото бджолярі кажуть: коли матка відлітає з вулика, рій залишається гудіти. Нібито хуртовинці -- ось вони всі, а місто втратило чудовий колектив -- гордість свою і славу. Бо тільки завдяки отому вертлявому та гречному, інтелігентному і меткому, неповторному Ромці Дзвінці посеред Бердянська на Пушкінській народжувалося диво народної української пісні.

    О ні, Вкраїна не загине,
    Коли народний океан
    Співає, наче той орган.
    Є сила в ній -- душа єдина.

Вольный ветер.
    Теперь вниз и за ворота. И быстрее. Рискуем надолго задержаться в самом начале и не добраться до конца коротенькой Пушкинской. На противоположную сторону и правее, где дружками-корешами стоят, по-братски сомкнувшись незатейливой аркой, два дома. Они пережили десятилетия, революции и войны, зной и дожди. Грузно осев на кромке тротуара, стали частью этой улицы.
    Квартируя в одном из них, молодой, талантливый, смелый и зоркий Сергей Семендяев приметил характерную бесшабашность старого дворика и поселил в нем "Восточный ветер". Так и гуляет он в ветвях тополей-великанов, лихо посвистывая под аркой, гоняя над Пушкинской тучи, голубей и листву, весело хлопая бельем на веревке.
    Член Союза художников Украины, внук одного из самых предприимчивых бердянцев Сергей Семендяев давно переехал и не навещает захолустный дворик, который врезал в линолеум свободно и вдохновенно, превращая в символ уютного, продутого ветрами романтики Уголка Детства, Городка Юности, Города-Родины. И пусть мудрее и неторопливее стал автор, изысканнее и реже его новые работы, сложнее и однообразнее жизнь, но вольный "Восточный ветер" осеняет мощным крылом скромную Пушкинскую. Кто-то увидит ее по-новому и запомнит надолго. Как и те ухваченные в работах многочисленных местных художников взгляды на Бердянск, которых сколько угодно на колоритных уличных вернисажах.
    Начинается жизненный путь
    От качающихся облаков,
    от вздымающейся волны,
    от распахнутых крыльев,
    полных вольного ветра,
    и летит над порогами детства,
    неся наши ритмы
    в пространство...

Ох, уж эти таланты!
       Если кто-то уже распрощался с Сергеем Семендяевым, напрасно.Мы все еще идем по Пушкинской и просто так не проскочим мимо чудного дома, где уютно талантам, где их любят и воспитывают. А может быть в детской художественной школе им просто не мешают самовыражаться. Не торопятся преподаватели втиснуть дарования в рамки манеры, стиля, формы, направления. Они сами творцы и преждевсего уважают в учениках задатки будущей личности. Поэтому о девочках и мальчиках говорят увлеченно и уважительно, как о товарищах и посвященных в таинства творческого цеха. Получаются интересные характеристики интересных людей.
    Юрий ЗАТЕРА:
    -- Есть такие дети, которые сильно влияют на коллектив. Если бы все сидели тихо, безропотно, было бы неинтересно работать. Вот стоит банка, что-то в воде осело, устоялось. И вдруг встряхнули, взбудоражили. У преподавателя что-то забытое возникает, что-то, выпавшее в осадок, подсказывает неожиданное решение.
    -- Оказалось, что это сложный непонятный ребенок, который видит мир, окружающий нас, совсем с другой стороны. Плоскости, плоскости, плоскости. Надоели. А тут неожиданное, простое и понятное решение. Неординарное решение -- это то, чему мы стараемся учить.
    Сергей СЕМЕНДЯЕВ:
    -- Иногда смотришь: вроде бы работа чем-то проигрывает другим. Вроде не по вкусу. Но в душе где-то червячок шевелится -- ведь это, кажется, и есть настоящее. И не ошибаешься.
    -- Натура критичная, на веру ничего не берет. Ты, дядя, говори. Я знаю, как я умею. Может быть это -- творческого человека позиция.
    Юрий ТИХОНОВ:
    -- Не впечатляет, не увлекается эффектами. В профессиональном плане постоянно растет, никогда не останавливается.
    -- Зачем быть на кого-то похожим? Если хватает желания делать свое, значит делает правильно. А неуверенность -- явление нормальное. Главное, не бросает, не отказывается -- работает.
    Вера ВДОВИЧЕНКО:
    -- Все они приходят такие неуверенные и строптивые. Работают, за что-то хватаются, загораются, пропадают и снова возвращаются. А мы доказываем, упрашиваем, убеждаем.
    -- Мы сильны сейчас семи-девятилетками. Такие удивительные работы. Мы с феодосийцами дружим, так они на международную выставку от Украины девять работ взяли и от нас еще девять. А посылать не за что.
    -- Школа для них -- дом навсегда. Навещают. А мы всегда рады. Они ведь наши дети.
    Человеку с давних пор
    Очень крыльев не хватает:
    Хоть со стула на ковер,
    Хоть во сне -- но он летает!
    Так что нечего зевать
    От безделия и скуки:
    Не сидите сложа руки --
    Окрыляйтесь как-нибудь!

Росточек жизни уберечь
    Скромное одноэтажное здание добрым словом вспоминают бабушки и дедушки, мамы и папы, дети и внуки. Обозначено оно добрым именем "детский сад". А в 93-летней жизни Евдокии Никитичны Кетовой с этим домиком связаны горькие и радостные воспоминания о пропахшем дымом пожарищ Бердянске послеоккупационном. Тогда и с жильем-то было туго, не то что с детскими садиками.
    -- Захар Иванович -- он был завгороно, -- вспоминает Евдокия Никитична, -- знал, что до войны я была воспитательницей. Он меня вызвал: "Ты пойдешь работать заведующей?" Я говорю: "Нет. Это страшно". "Я буду тебе помогать. Иди и работай". Он был помощник крепкий -- Захар Иванович.
    Дали по Пушкинской улице здание (конюшня была румынская) и сказали: вот оборудуй и будет вам сад. Боже мой, давай я работать. Набрала себе нянечек и воспитателей. Все делали черную работу. А ну, если румынская конюшня была? Надо было все сделать. И своими руками -- мужчин не было. Женщины, девушки и повозочка в руках. Не на чем было даже деткам обед сварить. Получили от милиции разрешение ходить по горелкам и собирать головешки. Девочки мои с повозочками управлялись.
    Однажды пошли дрова собирать. А одна прибегает: "Евдокия Никитична, там в сквере под развалкой ребенок кричит!" А я ей говорю: "Так ты прибежала докладывать? Надо ж было взять ребенка. Бегите!" Принесли они это дитя. А оно в солдатском одеяле, еле дышит. Развернули. Вши там просто кишели. Одеяло сожгли. Ребеночка отпарили, привели в порядок.
    Нас обслуживал врач Соломон Давидович Акав. Пришел сам, добровольно. Сказал: "Я буду обслуживать ваш детский сад". Так вот Соломон Давидович дал нам строгую диету и приказал: "Смотрите, от большой любви не закормите ребенка чем вам захочется, -- только тем, что я скажу".
    Девочки мои устроили дежурство, чтобы не оставлять ребеночка ночью одного. Могли после трудного дня домой уйти, но -- сердце человеческое, любовь к жизни, любовь к детям. И у них забот хватало. Но у всех было тогда чуткое доброе сердце.
    Как пошли люди: "Мы слышали, вы ребеночка нашли? Давайте мы его заберем". А я им говорю: "Ну как я вам ребенка дам? Вы подумайте". Придет пара молодых или одна женщина. Гляжу -- душа не лежит. А потом приходит молодая пара. Евреи. Сказали, что они -- фотографы. "Мы слышали -- у вас ребенок есть. Вы отдадите нам его?" Я на них посмотрела -- они мне так понравились. Показала им ребенка. "Ну мы возьмем?" Я говорю: "Нет, я так просто не могу его вам отдать. Я должна все оформить через исполком, чтобы вы дали девочке свою фамилию, имя, свое отчество",
    Побежала я в исполком, а там Григорий Иванович Бондаренко говорит: "Дуся, дорогая, да у нас вчера только исполком заседал. Ну ничего, мы на завтра соберем". Собрали горисполком. Пошли туда я, Соломон Давидович и эта пара. Утвердили : имя, отчество и возраст девочке дали 6-7 месяцев. Точно не мог Соломон Давидович определить. Она ж -- дистрофик, вся в морщинках была.
    На следующий день думаю: пойду проведаю свою девочку. Пришла по адресу, спрашиваю: в такой-то квартире кто живет? А мне говорят: "Они исчезли. Ночью их уже не стало. Утром смтрим -- квартира пустая". Тогда у всех -- узлы с вещами, и все -- больше ничего не было.
    Прошло некоторое время. Год, может быть, или полтора. Получаем письмо: "Улица Пушкина. Детсад 5. Заведующей". И весь адрес. А в письме -- фотография. Написали имя: Неля. И ни возраста, ни адреса. Только по штемпелю определили -- из Днепропетровска. Вот так мы снова увидели свою девочку. А на сегодняшний день этой Нелечке -- за пятьдесят.
    И доверьем, и покоем
    Дышит каждая черта.
    Только, может быт, осталась
    Складка горькая у рта.
    Это след неизгладимый...
    И откуда он, бог весть, --
    Оттого ль, что счастье где-то,
    Оттого ль, что совесть есть...

Там, где чисто и светло
    Мы покидаем Пушкинскую. Минуя дом, двери которого в прошлом году открывали 260 тысяч человек -- два населения Бердянска. Библиотека имени Крупской. Хранилище человеческой мудрости, хранимое энтузиастами, которые два года сидели голодными на половины своих мизерных ставок, получаемых с многомесячными задержками. Слава Богу, дело свое не оставили. Каждый день читатели приходят в эти не самые роскошные стены со своими пожеланиями, запросами и вопросами. Ежедневно суперкроссворд решают милые, внимательные, вдумчивые женщины, в шутку называющие себя " подсобным хозяйством" системы образования. Они не только отлично осведомленные, образованные специалисты, но и вежливые, внимательные помощники. Могли уйти давным-давно, но хранят этот мир, где должна быть тишина и взаимопонимание.
    Где сейчас можно найти что-то для души бесплатное? А тут еще и условия создают. Потому и посещаемость -- самая популярная дискотека не в состоянии соперничать. Уютно тут. Вот уж воистину: где мудрецы живут, не место суете. В окружении добрых слов, мудрых мыслей и люди становятся лучше. Кошка Маруська -- особа осторожная, наученная горьким опытом, тут доверяет всем.
    Вот и закончилась очень короткая улица. Поэтического финала не будет. Вы не спеша пройдите по Пушкинской (да по любой другой родной улице) -- она сама как сборник искренних лирических строк.